Можно было пойти в кино. Недавно начал идти «Вокзал на двоих». Черноусов скептически окинул взором красочную афишу, малеванную кем-то из коллег Маевского. В изображенных фигурах с трудом угадывались Олег Басилашвили и Людмила Гурченко, да и то – благодаря подписям. Артистам следовало бы подать в суд на модерниста-самородка.

Нет, в кино Виктору не хотелось. Тем более, что «Вокзал на двоих» они договорились посмотреть вдвоем с Натальей.

Он забрел в «Нинкино кафе», как его называли по имени барменши, взял чашечку кофе, лениво подумал – не многовато ли на сегодня? – и пошел к высокому трехногому столику в углу. У соседнего стояли двое, со знакомыми примелькавшимися по «Нинкиному кафе» физиономиями крымской поэтической молодежи. Черноусов раскланялся с ними холодно – по причине взаимной нелюбви – и уткнулся в чашку, а юные поэты вернулись к прерванному было разговору. Виктор против воли прислушался. Шел традиционный окололитературный треп. В разговоре мелькали имена Евтушенко, Вознесенского и двух-трех местных литературных мэтров.

– Это ведь эксперименты, – говорил один, помогая себе жестикуляцией, на взгляд Черноусова – чрезмерной. – Ломка ритма, неологизмы. В конце концов, новая образная система, она необходима сегодня.

– Пижонство, – отвечал второй сдержанно. Сдержанность его выглядела столь же нарочитой, что и бурный темперамент собеседника. – Дешевые трюки. Представь себе: человек идет, погруженный в собственные мысли. Идет по пустырю. Утрамбованная земля, ничего не растет, все ровно, все гладко. Ни споткнуться, ни взглядом зацепиться не за что. Пройдешь – и не вспомнишь даже, был ты там или нет. А потом приезжает твой Вознесенский – или еще кто-нибудь – ночью на бульдозере, и ну лопатить этот пустырь. Перепашет до основания. Потом будешь ходить и спотыкаться. И уж запомнишь этот пустырь точно. Но ведь пустырь все равно останется пустырем, понимаешь?

– Ну хорошо, – возразил первый, – но вот Бродский… – он оглянулся на меня и понизил голос. Второй тоже оглянулся. Понятно, ругать Андрея Вознесенского можно вслух, а вот поминать Иосифа Бродского – нежелательно. Особенно, в присутствии сомнительного типа. Черноусов хмыкнул. Никак он не мог понять причину, по которой вот эти литературные мальчики связывали его с всесильным КГБ.